Аэропорт на рассвете…

Аэропорт на рассвете —
это медитация, как рассвет в горах.
За окном видны
необычные машины,
каких не бывает в городе:
бесшумные самоходные трапы,
перронные автобусы,
тягачи для доставки багажа.
Рядом скользят серебряные тела самолетов
с гордо поднятыми разноцветными хвостами.
В зале ожидания кто-то спит сидя,
а мы попиваем виски в баре в пять утра.
В предвкушении отдыха и приключений
или поднятые с постели командировкой,
приглашенные на семейное торжество или постигшие утрату —
Для всех, закрываясь, щелкают полки с ручной кладью,
Пилот говорит, как рок-звезда,
Взлетаем.

Едва пришел, и вот уже открыл…

Едва пришел, и вот уже открыл
Сентябрь холоду поджарому калитку.
Он псом нетерпеливым заскочил
И нас укутал в шерстяные нитки.

Теперь на улице мы строго от и до,
Из пункта А в пункт Б перемещаясь.
Теперь блаженно дома на живот
Ложимся с книгой, фильмом или чаем.

Когда по стеклам капли застучат,
Не взять ли по «Боярскому» под вечер?
Я не спрошу, а ты не отвечай,
И ледяные пальцы нас излечат.

 

В небе были видны три дракона…

***
В небе были видны три дракона —
яркие, как радужный тукан,
большие, похожие на крылатых коров.
Когда они опустились на землю,
я спросила:
— Может, идёт какая-то война,
и вам сейчас нужно метать огонь?
Но нет, войны не было.

Отстали от автобуса в населенном пункте…

***
Отстали от автобуса в населенном пункте
с намеком на лишний вес — Верхний Мамон,
и теперь размышляем, что делать.
Ты в тапочках, как был,
а я без книжки, которая уехала на сиденье.
Думаешь, мы найдем здесь попутчика на BlaBlaCar?
Будем выбираться на перекладных –
вначале на шестерке с прицепом,
напоминающей о цирке и кочевье,
а потом и на маршрутке,
водитель которой сказал:
«Хватит выписывать тут зигзаг удачи!»
на трассе Москва — Ростов.

Ты где? – В танке…

– Ты где? – В танке.
– А где танк? – В лодке.
Я сыграю тебе на гитаре, евушка,
потому что такой обычай в вашей общине,
потому что пальцы твои – заснеженные тропинки,
и гостей ты кормишь имбирным корнем.
Останемся здесь до новогода,
когда стареющая лесбиянка
поставит свечку за Путина,
только выбросим зловещий чайник из головы
и оборванные бельевые веревки.
– Размазавшись по стулу, я подумала,
что хочу быть вашим ребенком.

В Дэвиде Линче…

В Дэвиде Линче
пол в шахматную клетку,
тяжелые бархатные занавески
и поющая девочка с накладными щеками.
Посыпая пеплом ноутбук,
попроси бармена налить тебе яда
грамм сто пятьдесят или сколько тебе надо,
чтоб стадо диких поросят,
бесстыдно вереща,
успело пересечь границу.
А демоны молчат.
У входа в храм с руки едят синицы.

Достоевщина разбредается по телу этого города…

Достоевщина разбредается по телу этого города
убогими крышами, зловонными трущобами,
битыми стеклами, ржавыми трубами,
растрепанными метлами, найденными трупами,
выщербленными ступенями, дурными болезнями,
детскими пальцами, порезанными лезвием.
Есть люди, с потолка которых всегда капает
мутная жидкость цвета непонятного.
Виктору было на нее наплевать,
он замерз, устал и просто хотел спать.
Лежал под лестницей, натянув одеяло до подбородка,
видел четвертый сон,
Когда ты объявил войну и облил его бензином.

А белый Гена крокодил…

А белый Гена крокодил
в осеннем парке проходил,
обшарпанный, он был эффектен
своею жалкой красотой.
Он на ветру с открытым горлом,
там, верно, скомканные ноты
и волчьих ягодок настой.
Все проиграв, ушел в поэты,
в сентябрь, ребрящийся вельветом.